Фаина Костина, народная артистка России:

«Нет ничего лучше Невского проспекта. По крайней мере в Петербурге. Для него он составляет всё. Чем не блестит эта улица — красавица нашей столицы». Так писал Гоголь Николай Васильевич в XIX веке. Вы знаете, я тоже считаю, что ничего не изменилось, отношение к этому такое же.
Вот эта скамейка, где я сейчас сижу, она была нашим местом, когда нам хотелось просто передохнуть между репетициями, между спектаклями. Мы приходили сюда, садились и кормили воробьёв, а воробьи, как будто бы уже к нам привыкли, они ждали нас, и они уже на лету у нас и чуть ли не с рук ели то, что мы приносили. И представьте себе, такое ощущение, что Невского нет. Всё куда-то улетало, можно что-то обсудить тихо, спокойно, и только шорох, шорох проезжающих машин. Такой лёгкий, как музыка.
У меня была очень театральная семья, и меня, конечно, водили в этот театр — первый в России государственный профессиональный кукольный театр. История совершенно случайная и судьбоносная. Я, честно говоря, не знала, кем я должна была стать. Я рисовала, вела такой образ жизни, я даже на мотоцикле ездила, очень спортом занималась. И я решила, ну раз мама химик, ну может мне идти в Технологический институт. Я ходила на курсы по подготовке и целый год работала в научно-исследовательском институте синтетического каучука. И вдруг, в один прекрасный день раздался звонок по телефону. Я взяла трубку и услышала: «Здравствуйте, деточка, скажите мне, вы хотели бы работать в кукольном театре?». Такой сразу неожиданный вопрос как в сказке. И я почему то сказала — да.
Вот такой типчик, вот это была первая марионетка, которую я тогда взяла в руки — это Красный лилипут из спектакля «Гулливер в стране лилипутов». Вообще-то марионетки — это самая сложная и капризная кукла. Их надо очень полюбить. Например, чтобы действия были непрерывные, ты не думал ни одной секунды какая нитка следующая должна взяться, а действие не прерывалось и всё не начиналось сначала. Это большая мозговая работа. Помимо роли, которую ты исполняешь.
Дети — это удивительные зрители. Я впервые это ощутила в 1961 году на спектакле «Синяя птица», потому что дети, я в какой-то момент вдруг подумала, играю и думаю: «Что в зале что ли никого нет?» Такая тишина, и вдруг «ааах» — весь зал. У меня мурашки по спине. Впервые я ощутила, мы делимся какой энергией, они дают нам энергию, а мы отдаём свою. Дети и тогда, и теперь видят гораздо больше, чем мы думаем, и ценят и понимают, то, что происходит. Я и сейчас доверяю детскому мнению или детскому восприятию.
Помимо всего у меня было телевидение. У меня очень много там было передач — и цикловых, и музыкальных, и таких и сяких. 15 лет у меня был «Большой фестиваль», так что знаете, я как-то успевала.
Интерес к нашим спектаклям и к нашим куклам был потрясающим и во Франции, и в Италии, и в Германии. Везде. Однажды мы ехали в Тель-Авив. Очень спектакль прошёл хорошо и наша выставка тоже. Но, я почему-то решила в тот раз взять с собой Чебурашку, ну, думаю, просто так. Положила в чемодан. Он не был выставлен, и когда уже телевидение всё прошло, и я подумаю покажу-ка я им Чебурашку на финал. Подняла его на руке. И что я увидела. Вот все, кто стояли передо мной — у одного слеза покатилась, у второго мокрые глаза. Мужчины. Они только потянули руки к Чебурашке, начали его обнимать, какая-то женщина даже его поцеловала. Я была потрясена и была горда. Так что что Чебурашка наш вот такие вот вызвал эмоции, представляете.
Деммени выбрал это место, потому что — это самый центр Петербурга, чтобы даже из дальних районов даже, если детей привозят в театр, чтобы это окружение как-то их, чтобы они это увидели, потому что вокруг столько всего потрясающего, и даже просто, когда смотришь на этот перекрёсток. Мне не надоело ни разу. Я каждый раз, приходя в театр, я смотрю какого цвета небо, потому что такие бывают акварели, что — фантастика.