В гостях у программы «Утро в Петербурге» Иннокентий Иванов, режиссёр, сценарист, телеведущий.
Ксения Бобрикова, ведущая: Сегодня на нашем канале в 13:40 премьера документального фильма «Операция «Росси»». Это не просто документальная лента об архитекторе, а настоящее расследование того, как в страшные годы блокады город сражался не только за жизнь людей, но и за свою душу, за свой неповторимый облик.
Николай Растворцев, ведущий: Дворцовая площадь, площадь Искусств, здание Сената и Синода, площадь Островского и идеальная по пропорциям улица сразу за Александринским театром. Эти ансамбли великого Карла Росси были не просто адресами города на Неве — они были символом и опорой для его жителей.
Ксения Бобрикова, ведущая: Их утрата могла сломить дух сильнее, чем голод. Как удалось сохранить эти шедевры, кто и какие решения принимал и какую цену за них заплатили?
Николай Растворцев, ведущий: Название фильма звучит как «военная операция», которой де-факто исторически не было. Почему вы решили назвать картину именно так? И почему вообще обратились к теме сохранения культурного наследия в контексте Великой Отечественной?
Иннокентий Иванов, режиссёр, сценарист, телеведущий: Этим фильмом, как мне кажется, мы продолжаем такую небольшую традицию нашей студии «Телеинвест». Мы создаём фильмы, которые можно было назвать научными мистификациями. У нас первый такой фильм назывался «Ненаписанные мемуары», где мы, условно говоря, создали мемуары маршала Говорова и его противника — фельдмаршала Кюхлера, которые на фронте вокруг Ленинграда противостояли друг другу, но таких мемуаров не было. Это была такая беллетризованная, но фактологическая основа. В данном фильме то же самое. Операции Росси не было. Но если мы можем додумать, что она была, — формально её не было, но фактически она была, потому что город защищал, безусловно, свои архитектурные шедевры. Потому что если мы представим, что во время блокады, предположим, бомба попала бы в Александринский театр или разрушила бы арку Главного штаба, то, условно говоря, сопротивляемость людей, живущих в городе, она бы падала, потому что символы крайне важны в таких очень важных и сложных ситуациях.
Ксения Бобрикова, ведущая: В фильме вы рассказываете о судьбе четырёх ключевых ансамблей. Какие варианты их судьбы предлагались, предполагались, рассматривались? По каждому из них был единый подход у вашей съёмочной группы?
Иннокентий Иванов, режиссёр, сценарист, телеведущий: Ансамблей чуть побольше там. Мы их, если внимательный зритель, знакомый, скажем так, с музыкальной культурой, поймёт, разместили в фильме по временам года. И, на самом деле, весь фильм озвучен разными произведениями, разными временами года, которые писали разные композиторы от Глюка до Глазунова. К каждому ансамблю подходили по-разному, потому что некоторые ансамбли представляли собой как бы важную мишень для немцев. В арке Главного штаба находились какие-то организации, связанные с Ленинградским военным округом. Там была газета «На страже Родины», которая, как мне кажется, до сих пор там. И она могла бы быть целью, потому что эта газета поднимала дух ленинградцев. Но на самом деле чудом или благодаря каким-то усилиям многие ансамбли сохранились, но были очень серьёзные потери. Павловск, где Росси начинал, был разрушен полностью, были потери у Елагинского дворца. Многие объекты пострадали, но стоит только представить, что было бы, если бы они были разрушены, потому что, скажем, немцы массированно бомбили перекрёсток Садовой улицы и Невского проспекта. То есть тут рукой подать до Публичной библиотеки, один из корпусов которой построил Карл Росси, и до Театральной улицы, до улицы Зодчего Росси, — совсем рукой подать. Но я, может быть, хочу сказать: вот у вас какое любимое здание Росси в городе?
Ксения Бобрикова, ведущая: Конечно, улица.
Иннокентий Иванов, режиссёр, сценарист, телеведущий: Как оказалось в процессе создания этого фильма, на самом деле существует две версии. Вот этого небольшого кусочка в этой версии фильма нет, потому что он часовой, так как эфир подразумевает какие-то сокращения. А есть режиссёрская версия, которая час восемнадцать. И на самом деле Карл Иванович Росси был недоволен своей театральной улицей, которую он создал, потому что существует проект — она недоделана. Потому что если мы смотрим на Александринский театр, мы видим прекрасный театр, мы видим прекрасную улицу, а что мы видим, когда смотрим в обратную сторону? Фонтанка. Это то, что называется ватрушкой. То есть дырку от бублика, где стоит, условно говоря, памятник Ломоносову, — площадь Чернышева, как она раньше называлась, около Чернышева моста. На самом деле на этом месте должен был стоять храм. Круглый храм, который спроектировал Росси, подразумевая, что вот этот ансамбль от храма до театра, соединённый вот этими двумя великолепными зданиями, будет полноценным. Этот храм был полностью спроектирован, но почему-то не был построен — наверное, не хватило денег. На самом деле, вся жизнь Карла Росси — нам всем очень кажется, что он очень такой успешный архитектор, когда получал такие огромные, жирные, как мы говорим сейчас, заказы. Но если мы посмотрим биографию, свой первый большой действительно заказ он получил в 41 год. Это очень поздно по меркам того времени. Поэтому эти ансамбли, которые формируют город, были крайне важны в годы блокады, потому что их сохранение имело символическое значение для того, что город должен выстоять и сохраниться в том виде, в котором он был построен.
Николай Растворцев, ведущий: Вы очень точно и креативно подбираете музыку, о которой уже чуть-чуть сказали. И действительно, если мы посмотрим на ансамбли Росси, это не просто архитектура, это каменная музыка нашего города, потому что, я думаю, прогуливаясь по ним, можно слышать какие-то свои мелодии. Но вот в блокадном Ленинграде, где жизнь замирала, эти здания продолжали существовать, но уже как немые свидетели. Как вы работали с этим контрастом между, казалось бы, мёртвым, застывшим городом и его живой, нетленной красотой? Насколько сложно было найти какие-то визуальные решения, чтобы передать это на экране?
Иннокентий Иванов, режиссёр, сценарист, телеведущий: На самом деле город же жил. Нам кажется, что блокада — значит, все умерли, и город умер. Нет. В городе работали театры, в городе организовывались выставки. В Вагановском училище, которое расположено на улице Зодчего Росси, уже во вторую блокадную зиму начались занятия. Ребят набрали из Дворца пионеров, и начались занятия уже в этих зданиях. В Александринском театре были спектакли. То есть на самом деле город жил, и благодаря вот этой жизни он выстоял, конечно, потому что мы понимаем, что смерть, голод, — но в этом ощущении нельзя жить бесконечно. Вчера было очень важное событие — 85 лет со дня начала блокады, и везде читались имена погибших, тех, кто потерял свои жизни. Среди этих имён, например, два имени из моей семьи — мой прадед и прабабушка, они лежат на Пискарёвском кладбище. Тема блокады для меня очень важна, интересна и как бы значима. И мне кажется, очень важна для тех, кто живёт в нашем городе, чтобы эта тема не переставала обсуждаться. И тем более, скажем, от меня до блокады всего лишь одно поколение — моя мама, потому что она родилась за два месяца до начала блокады, всю блокаду провела в городе и выжила младенцем. Этот поворот в деле Росси, если мы так можем сказать, в его биографии, то, как его строения жили во время блокады, — это не то что неожиданный, но другой по сравнению с тем, когда мы отмечали, скажем, 250-летие великого архитектора.
