ВЛАДИМИР МЕЩЕРЯКОВ, заведующий отделом «Дворец Меншикова» Государственного Эрмитажа:

Петербург — это мой город. Есть песня Андрея Миронова «Я этим городом храним» — это и про меня тоже. «И провиниться перед ним не дай мне Бог вовеки»

Поскольку мой папа всю жизнь летал, штурманом ВВС был, я хотел тоже летать, но потом всё разрешилось само собой, поскольку зрение у меня подсело. В итоге я поступил в Ленинградский институт авиационного приборостроения. Когда я ходил из института на Невский, я регулярно все пять лет заходил в магазин «Искусство». Я покупал альбомы по искусству, я мечтал, ну такая фантазийная мечта была, я мечтал перефотографировать все шедевры Эрмитажа и сделать собственный альбом. Очень хотелось работать в этом, при этом и что-то такое делать.

Полгода ходил, просился в Эрмитаж, соглашался на любую работу, я думал, технический специалист, еще может пригодиться, думал, кондиционирование, что-то, но что-то лишь бы в Эрмитаже. Мечтал. В один прекрасный день главный инженер Эрмитажа Принцев предложил мне подойти в Меншиковский дворец, где штат был не до конца укомплектован, и познакомиться с Нинель Васильевной Калязиной, по концепции которой этот дворец и создавался. И в итоге меня взяли во дворец.

Реставрация шла полным ходом. Вот те помещения «Шпалерная», «Матрозная», помещения второго этажа, женская половина — их не было. Это были или пустые комнаты, или они были заняты стеллажами с гипсом. Вообще было открыто семь помещений, семь комнат. Для сравнения, сегодня их 25.

В Ореховом кабинете не был закончен реставрационный процесс. При реставрации, фреску открыли. И каким-то образом надо было уже на открытую фреску закрепить этот плафон Пильмана. Не было решения, как это сделать, не повреждая фрески. Мы придумали, просто сами придумали: мы разложили в большом зале, сверху положили вот эти вот профили, отверстия на профилях совместили с плафоном штукатурным, и в местах утрат засверлились насквозь, закрепили эти профили, а к ним привинчены Пильманы. И таких нюансов, когда сами это всё делали, своими руками, без подрядчиков, без реставраторов — много.

Если б Калязина сказала, «Владимир Владимирович, надо дворец на 50 метров подвинуть в сторону», нормальный строитель, сказал бы «это нереально», а я бы стал думать, как это сделать.

Вот эта Дарьина половина [половина Дарьи Михайловны Меншиковой, супруги светлейшего князя — прим ред.] она вся воссоздана. Вот здесь совершенно роскошная ткань, выполнена мастерами старинных тканей, московская мастерская, а сделана по образцу вот этого фрагмента, который в Эрмитаже находится. Вот он, фрагмент французской ткани. И вот её воспроизвели.

Уникальность памятника в том, что сохранился не только архитектурный внешний облик памятника, то есть условно говоря, стены, оконные дверные проёмы, объёмы, сохранение с интерьера. Когда приходят посетители, гости, иностранцы тоже ни в одной стороне мира, таких комнат, украшенных плиткой, в таком количестве нет. Шесть с половиной XIX века, семнадцать тысяч XVIII, и полторы тысячи реставраторы сделали.

Только в середине двадцатого века было решено устроить в Меншиковском дворце музей, и вот эта вся красота, и плитка, убранства, ореховый кабинет и прочее стали доступным всем.

Если бы не дворец, Мещерякова Владимира Владимировича не было бы в том качестве, в каком он присутствует здесь. Реставрация фактически закончилась только в этом году. И быть причастным к этому – это было счастье. Я этим горжусь, я этим живу, за это я себя уважаю, и моим детям есть чем гордиться. Вот за это.