Гость: Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа.
Николай Растворцев, ведущий: В мире театра, как известно, всё эфемерно. Спектакль отыгран, декорации разобраны, костюмы ветшают, грим стёрт, но есть художники, чья кисть способна остановить мгновение, а иллюзия – пережить века.
Марианна Дьякова, ведущая: Сегодня в центре нашего внимания выставка к 275-летию Пьетра Гонзаги, венецианца, который 40 лет творил в России и стал главным волшебником сцены при трёх императорах. Что скрывается за его «музыкой для глаз» и почему его называют художником, создавшим новую ветвь европейской культуры?
Николай Растворцев, ведущий: Важная и значимая фигура, без которой невозможно представить ни историю русского театра, ни облик Павловска, но при этом его так редко показывают – монографический парадокс.
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Скорее, особенности того наследия, которое до нас дошло. До нас большей частью дошли графические листы Пьетра Гонзаги. Это театральные эскизы, выполненные большей частью тушью на бумаге. В ранний период творчества, когда он жил в Италии, он работал бистром, а бумага, как вы знаете, очень плохо переносит свет, поэтому такие листы мы показываем нечасто. Действительно, предыдущая большая монографическая выставка состоялась в 1980-м году в Эрмитаже, и это действительно большой перерыв. Тогда мы показывали 120 листов, сейчас всего 22. Но мы добавили те вещи, которые никто никогда прежде не видел.
Марианна Дьякова, ведущая: В 1793-м году в Эрмитажном театре давали спектакль, в котором не было актёров, была только смена декораций Гонзаги. Это был скандал, это был вызов, или это было явление, триумф? Как можно было на тот момент охарактеризовать реакцию на такое действо?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Скорее, это был триумф и восторг, потому что прежде таких декораций никто не видел. Вообще следует сказать, что это так называемые мягкие декорации. Гонзага выполнял мягкие декорации. Мягкие декорации состоят из перемен кулис, нескольких пар кулис, задника, переднего занавеса, и это то, что можно написать кистью на холсте.
Марианна Дьякова, ведущая: То есть это объёмная история?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: С одной стороны, объёмная, и мы мало знаем случаев, таких эскизов крайне мало, когда строились специально конструкции декорационные. В основном мы знаем его эскизы именно кистью на холсте, которые должны были быть воплощены. В самом деле, когда он приехал в Петербург, а приезжает он уже очень знаменитым, как звезда итальянской сцены, потому что в Италии он работал не только в Турине, в Милане, в Генуе, в Риме, он уже был самый знаменитый, самый лучший на тот момент. Его приезду способствует Николай Борисович Юсупов, который в 1791-м году становится директором Дирекции императорских театров, и он, будучи знакомым с Пьетро Гонзагой в Турине, приглашает его в Петербург.
Николай Растворцев, ведущий: Вот эта магия объёма этих декораций. Сегодня мы точно знаем его формулы? Это математический расчёт или это непостижимая магия искусства, которая была подвластна тогда такому гению?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Это, конечно же, математический расчёт, блестящее знание оптических эффектов, перспективы, умение рассчитать, как будет преломляться свет. Может, нам сложно сейчас представить, но это же были масляные светильники или свечи освещали театр. Это нужно было всё знать и предугадывать эффект, который будет произведён на зрителя. Плюс он умел так выстроить декорацию, строил он её по диагональному принципу, не фронтально, а диагонально, и умел так эту иллюзию создать, что зрителю, который сидит даже в небольшом объёме, в маленьком театре, казалось, что на сцене происходят далёкие, далеко от него отстоящие события.
Николай Растворцев, ведущий: За счёт чего эти эскизы выглядят абсолютно современными даже спустя 250 лет? На какие детали почерка Гонзаги вы советуете обратить особое внимание?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Мы, рассматривая эти рисунки, наслаждаемся действительно беглой манерой, как он виртуозно работал пером, создавая эти наброски. Они, конечно, все в разной степени завершённости. Есть действительно совсем беглые эскизные наброски, которые, наверное, для специалистов, для любителей вызывают наибольший восторг. А есть законченные варианты композиций. Есть, конечно же, копии с Гонзаги, но мы знаем эти копии, они хранятся в московских музеях, в Историческом музее в Москве. Эти копии с его декораций хороши тем, что, во-первых, они выполнены в цвете, а во-вторых, они подписаны, для каких спектаклей. Благодаря этим нескольким листам можно попытаться определить, атрибутировать те листы, которые мы храним. Но, как уже сказала Ирина Георгиевна, действительно, это крайне сложно, потому что Гонзага свои эскизы не подписывал, ни свою подпись не ставил, ни дату, ни тем более название спектакля. С другой стороны, декорации были типовыми, они действительно могли быть использованы, например, та же пещера или тот же вид храма, или вид богатого дворца, или вид крестьянской избы, они были универсальные, их подгоняли под разные спектакли. Более того, не только в Эрмитажном театре шли спектакли придворной трупы. Был более крупный театр в городе, более доступный публике – это был Большой Каменный театр. И труппа была одна и та же, и декорации использовались на обеих сценах. Сцены были одного размера в тот момент, в Екатерининскую эпоху.
Марианна Дьякова, ведущая: Но не всё было универсально. Есть эскизы в египетском стиле. Удивительно появление египетского стиля для конца XVIII века. Правда ли, что всё-таки эти эскизы предназначались для произведений Моцарта? Если да, то как венецианец Гонзага представлял себе Древний Египет? Как он вообще проникся этой тематикой, этим стилем?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Египетская тема пришла в европейское искусство через Рим, через Древний Рим и Рим, который посещали в XVII веке. Конечно, Египет был овеян романтическим ореолом, и те обелиски, те сфинксы, те памятники, скульптуры, которые уже находились в римских музеях или на улицах города, они как раз и были доступны архитекторам, художникам, путешественникам. Гонзага создаёт, конечно, свой Египет, не бывая в настоящем Египте. Да, собственно, до наполеоновских походов там мало кто бывал. А вот создаёт благодаря тому, что он увидел в Риме и в офортах Пиранези. Конечно, на него колоссальное влияние оказал Джованни Баттиста Пиранези, архитектор, которого мы больше знаем как «бумажного архитектора». Нам в наследие досталась его графика нереализованных построек, но он оказал большое влияние на всю европейскую мысль того времени, архитектурную в том числе.
Николай Растворцев, ведущий: Где же сами декорации? Мы знаем историю, когда после ухода Гонзаги другой художник буквально смывал его росписи, чтобы использовать подрамники. Как так получилось, что единственный полный комплект уцелел в усадьбе Юсупова Архангельское, а не сохранился в столице Российской империи, в Петербурге?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Николай Борисович Юсупов оказался не просто покровителем Пьетра Гонзаги, они подружились, они были ровесниками, и он действительно много заказов предлагал Пьетро Гонзаге. Юсупов, являясь главным распорядителем похорон и коронаций, пригласил Гонзагу участвовать в том числе в украшении коронационных торжеств в Москве. Трижды Гонзага поучаствовал в коронациях Павла I, Александра I и Николая I. А в дальнейшем единственный человек, который позволил Пьетро Гонзаге осуществить реальную постройку, оказался всё тот же Николай Борисович Юсупов. В 1817-м году в Москве торжественно отмечалось прибытие победителя Наполеона Александра I, и часть этих торжеств должна была пройти в загородной усадьбе Архангельское. Для этой усадьбы Гонзага строит театр, небольшой деревянный усадебный театр, который никто не ожидал, что он просуществует до нашего времени. В эрмитажных мастерских Эрмитажного театра Гонзага исполняет 12 комплектов, то есть 12 перемен декораций, которые должны были порадовать императора, как считал Николай Борисович Юсупов. Но Александру I уже в 1817-м году это показалось скучным. Декорации остались в усадьбе, хотя в дальнейшем наследники Николая Борисовича зачастую использовали их как тенты в парке во время летних праздников, поэтому уцелело всего четыре комплекта, но это действительно настоящие сокровища. Они хранятся в музее-усадьбе Архангельское, и это подлинные декорации. Сейчас, насколько я знаю, театр отреставрирован, там созданы копии декораций, и их можно увидеть во время экскурсии.
Марианна Дьякова, ведущая: Гонзага был не только декоратором. Удивительно, что он зашёл на поле литературной деятельности, на поле философии. «Музыка для глаз» – так называется трактат, который он написал. Почему он вообще решил писать трактаты, размышлять о чём-то высоком? Потому что декоратор – это всё-таки ремесло, пусть и высочайшее искусство, и тут вдруг размышления о высоком. Что он вкладывал в это понятие – «музыка для глаз»? Почему он вообще решил заняться философией и писать трактаты?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Масштаб личности определял желание быть чем-то большим, чем просто декоратором. Он родился в семье театрального декоратора, отец был его первым учителем. Но впервые, когда Пьетро Гонзага был ещё подростком, он познакомился с работами Карло Галли да Бибьены, прославленного представителя знаменитой семьи итальянских декораторов. Он увидел, как декоратора встречают, как ему рукоплещут, как буквально наравне с кем-то выдающимся. Вероятно, он стремился достичь такого же эффекта, чтобы его так же принимали в Петербурге. К 1800-м году он подаёт Павлу I первый проект театра, который тоже не был реализован. Вероятно, это желание поделиться своими умениями, навыками, своей профессией вылилось в трактат «Музыка для глаз», где он делится и секретами своей профессии. У него не было учеников в прямом смысле, были мастера, которые на него работали. Он очень хотел, чтобы его сын Павел стал театральным декоратором, но тот оказался менее талантлив. А затем он пишет «Сообщение моему начальнику» – следующий трактат. В этой более личной работе, посвящённой Николаю Борисовичу Юсупову, он не только рассказывает о профессии, но и даёт часть своей автобиографии. Книги он издавал за свой счёт, небольшими тиражами, сам их переплетал и дарил тем людям, которых считал достойными. Мы показываем на выставке гравированный увраж с проектами театров, и на титульном листе видны карандашные пометки самого Гонзаги.
Николай Растворцев, ведущий: Ещё немного о проектах, которые опередили своё время. Известен уникальный, но неосуществлённый проект театра у Михайловского замка. Также мы знаем, что Гонзага мечтал строить, участвовал в конкурсе на проект Казанского собора наряду с Воронихиным и Кваренги. Почему его проекты отвергали? Они были слишком смелыми, слишком театральными, или другие проекты были сильнее с архитектурной точки зрения?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Конкурсный проект предполагает, что будет выбран лучший. Скорее всего, действительно выбрали лучший. Может быть, покровитель у Андрея Никифоровича Воронихина был сильнее, возможно, граф Строганов. Мы не знаем. Но мы знаем, что Гонзага подаёт проект Большого театра на 2,5 тысячи зрителей в саду Михайловского замка. Это на том месте, где сейчас Русский музей. Скорее всего, Павел был вскоре убит, и проект не был реализован. В 1817-м году Гонзага делает следующую попытку, подаёт уже проект театра на 3 тысячи мест на Дворцовой площади Александру I. Но Александру I, видимо, Гонзага был уже не близок. Возможно, это был человек предыдущей эпохи.
Марианна Дьякова, ведущая: Михаил Борисович сказал, что Гонзага создал новую культуру. Что сегодня можно перенять из этой культуры, и нам, как широкому зрителю, и, конечно, художникам-декораторам?
Николай Растворцев, ведущий: То есть чему может научиться современный художник у итальянца, который ушёл из жизни почти 200 лет назад?
Екатерина Орехова, старший научный сотрудник Отдела Западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа: Мне сложно сказать, но дарование Гонзаги было шире, чем просто театральная декорация. Хотя мы знаем, что он работал крупными пятнами. Сейчас театральные художники работают иначе, по-другому создаются современные декорации. Плюс он писал трактаты. Он был ещё ландшафтным архитектором, и профессия архитектора и ландшафтного архитектора тоже близки. Как раз в Павловске, создавая парк, он себя проявил. Это то место, куда мы можем отправиться и увидеть, что создал Гонзага. Не только в виде росписей, но и в том, как были посажены деревья. Здесь это было совместное творчество с императрицей Марией Фёдоровной, которая ему покровительствовала. Прежде всего, конечно, его графическая манера нас сейчас радует.
