Возможно, в скором времени в Петербурге появится постоянное выставочное пространство, где хроника Великой Отечественной войны и блокады будет представлена в сотнях личных историй.
Эта экспозиция уже существует, но пока в виртуальном пространстве. Запущенный в Петербурге в прошлом году проект «Военная история моей семьи» вызвал огромный отклик по всей стране и за её пределами. Люди делятся дорогими сердцу воспоминаниями, рассказывают о своих фронтовиках, присылают фотографии семейных реликвий — простых вещей, которые когда-то дарили надежду, вселяли уверенность в Победе и даже спасали жизнь.
Эти истории не войдут в учебники, но их передают из поколения в поколение. Это и есть живая память о войне.
Это воскресное утро выдалось на удивление теплым. Затяжная весна с дождями и тучами, казалось, решила уступить место лету. 22 июня 41-го. В Ленинграде +20 и светит солнце. Но город ещё не знает, что своей безоблачной погодой этот день принёс общую беду. На все 4 года.
Тем утром 8-летняя Ира со своей двоюродной сестрой Валей и родителями спешили на Балтийский вокзал. Им не терпелось скорее приехать в Ижору. Ведь на съемной даче они должны были провести вместе все лето. Спустя полтора часа городские девчонки уже резвились в чистом поле. Тогда им ещё было невдомёк, почему идущий навстречу прохожий такой хмурый и зачем дедушка и мама с тетей вместо того, чтобы разбирать вещи, стоят у радиоточки.
«Мы перед домом, там такой палисадник, такое место хорошее, мы играли в классы. Мы с таким увлечением играли. Там они что-то говорили. Окна открыты. Мы слышали, что говорило радио. Выступал Молотов. Что говорило радио, мы даже не вслушивались. А нам-то что», — рассказала Ирина Лебедева, жительница блокадного Ленинграда.
Тем же днём семья вернулась в Ленинград, который уже успел измениться.
«Мы приехали домой, открываем дверь. Дома никого нет. И на столе, пустом столе лежит записка: «Родные мои, ушел на сборный пункт». И вот тут, когда я увидела эту записку, я тут поняла, что война — это не шутки. Нечего с ней играть, нечего плакать, нечего капризничать. Это очень страшная вещь. Вот папа написал: «Я ушел». А мы даже с ним не простились», — рассказала Ирина Лебедева, жительница блокадного Ленинграда.
22 июня был важным днём для семьи Генриховых. Они наконец получили договор купли на комнату в Петро-Славянке. Пожелтевший документ будто последняя весточка из мирной жизни. Как и эта фотография. На ней счастливая семья за несколько дней до войны отмечает новоселье.
Но уже вскоре их дома не стало. Его сожгли немцы. Родителей эвакуировали, а сыновья ушли на фронт. Младший Толя оказался на самом опасном участке фронта. Военная цензура тщательно закрашивала в солдатских письмах любое географическое упоминание. Это уже потом стало известно — боец писал с Невского пятачка. Оттуда он так и не вернулся.
«Мамочка, я сейчас в новой части. В батальоне лыжном. Одет тепло: валенки, брюки, ватная фуфайка. Так что не беспокойтесь, что я нахожусь в особо опасном месте. Нева, которую придется форсировать. Папа знает, что зима — это наше», — зачитала Татьяна Замышляева, жительница Санкт-Петербурга.
Отцу Татьяны Алексею Генрихову повезло чуть больше. Все годы войны служил на Волховском фронте. Подбитые танки и искореженные орудия возвращал на поле битвы.
«Как он мне говорил, это третья линия фронта. Первые — разведчики, так папа говорил, затем наступление. А третья линия — это те, которые ремонтируют оружие, доставленное с поля боя», — отметила Татьяна Замышляева, жительница Санкт-Петербурга.
Полем боя для Николая Паршукова было море. Он служил на тральщике. 22 июня встретил в Эстонии. Далее — героический Таллинский переход, в ходе которого ценой огромных потерь Балтийский флот всё же прорвался в Кронштадт. Все 900 дней блокады Ленинграда «минный охотник» отражал атаки врага. Однажды в бою с тремя немецкими миноносцами и катерами едва не погиб. Но задачу выполнил. Противник отступил.
«В тральщик попал снаряд или бомба. А у тральщика — 45-мм пушка и всё. Они же предназначены для чего? Чтобы тралить, мины вылавливать. Он встал за пушку. И он, говорит, начал стрелять по самолетам, кораблям. И они снова видят, что стреляют, еще выпустили по этому тральщику, и тогда отца взрывной волной выкинуло в море. Но потом его подобрали наши», — отметил Вячеслав Паршуков, житель Санкт-Петербурга.
Сегодня Вячеслав Николаевич бережно хранит отцовский «Орден Красной Звезды», медали «За отвагу», «За оборону Ленинграда». А еще боксерские перчатки. Старые и потертые. В них будто хранится сила отцовского удара. До войны Николай Паршуков был чемпионом Ленинграда. Им и остался. Когда началась война, он снял перчатки и больше их не надевал. Его рингом был Финский залив.
Блокаду прорывали везде: с моря, на суше и на железной дороге. Героический подвиг тех, кто в январе 43-го проложил Шлиссельбургскую магистраль за невероятные 17 дней, лег в основу фильма «Коридор бессмертия».
«По топким болотам, с отступлением от технических норм, но это был надежный путь снабжения Ленинграда уже в стратегических объемах. Ладожская дорога жизни дала 25% всех грузов, ввезенных в Ленинград, а «коридор бессмертия», «коридор смерти» или, как его надо было называть, «дорогой победы», дал 75% всех грузов», — сказал Дмитрий Каралис, писатель, сценарист, сын защитника Ленинграда Николая Каралиса.
Сценарист кинокартины и автор одноименной книги — петербургский писатель Дмитрий Каралис. Его отец — Николай Каралис — был начальником одного из составов, который вез в умирающий Ленинград муку, крупу и сахар. Каждый рейс мог стать последним. Позиции фашистов всего в нескольких километрах. У главного героя фильма есть реальный прототип: политрук Георгий Иосифович Фёдоров. Ему Дмитрий Каралис передал некоторые черты отцовского характера: смелость и смекалку, которые не позволяли эшелону остановиться.
«Железнодорожники проявляли очень интересные навыки хитрости. Они выпускали пар. Так называемая операция «оверластинг» — продувка котлов и выпуск пара. То есть казалось, что попал снаряд в паровоз и он разлетелся. Такое огромное облако дыма и пара. За это время они успевали уйти, пока немцы пересчитывали свои планы», — отметил Дмитрий Каралис, писатель, сценарист, сын защитника Ленинграда Николая Каралиса.
Все предки Дмитрия Каралиса — защитники в нескольких поколениях. Прадед погиб во время крушения царского поезда под Харьковом. Ценой своей жизни он спас императора Александра III и его семью, заблокировав тормозами вагон-ресторан. Дед прошел Первую мировую, за что получил 5 боевых орденов. А отец — защитник Ленинграда, который стал одним из тех, кто превратил железный «коридор смерти» в дорогу Победы. Уже в феврале 43-го норму хлеба повысили — 700 граммов для рабочих, 400 — для детей и стариков.
Знаменитую «Катюшу» сегодня поют потомки победителей. Их прабабушка Нина Хомченко выжила в блокаду. И научила беречь хлеб. До последней крошки.
«Когда видела крошки, она брала водой и все крошки собирала на палец. Потом съедала. Она очень любила делать сухари. На этой батарее вешала и они сушились», — рассказал Святослав Антонов, правнук Нины Хомченко.
В семье особенно хранят пожелтевший тетрадный листочек в клеточку. Это свидетельство о рождении Нины Хомченко. Его выдали в 42-м, после того как в дом на Литейном попала фугасная бомба. Бабушка чудом осталась жива. Но все документы оказались погребены под руинами. Без них не получить хлебных карточек. А нет их — значит смерть. В блокадном Ленинграде, охваченном голодом и холодом, было не до бумаги с гербовыми печатями. Сотрудница ЗАГСа просто вырвала листок из обычной тетради и вписала в него от руки данные девочки.
«Интересно то, что он написан на клетчатой бумаге, чернильным пером. Если внимательно посмотреть, то тут в двух местах так называемые подтёры лезвием, которые делались. Листочек, конечно, превратился в нечто ветхое, мы пытались сначала его заламинировать, но старший ребенок говорит: ни в коем случае, еще хуже сделаем документу», — поделилась Анастасия Хорошилова, внучка Нины Хомченко, жительница Санкт-Петербурга.
После войны бабушка отказалась менять свидетельство о рождении на новое. Потрепанный временем листок — это история ее судьбы. И символ того, что человеческая жизнь в блокадном Ленинграде имела значение, даже если единственным подтверждением этому был простой листочек в клеточку.
